Шуты на западноевропейских гравюрах XV–XVII веков

1. Концепция
2. Шут — образ
3. Шут — сатира
4. Шут — аллегория
5. Заключение
6. Библиография
7. Источники изображений

Шут — один из ключевых архетипов восприятия мировой культуры в коллективном человеческом сознании, уходящий корнями в мифологическую концепцию трикстера — плута и прохвоста, непредсказуемого и хаотичного героя, положительного и отрицательного в одно и то же время.

Как в качестве концепции в культуре, так и в качестве реального придворного, шут — в первую очередь некое зеркало: герой, открыто, в лоб показывающий правду и обличающий пороки как мезокосма — королевского двора и государства, — так и всего мира и человечества. Это узаконенный критик правителя и его двора при абсолютизме, это герой, стоящий на ногах в перевернутом вниз головой мире — от того он и оказывается олицетворением юродства и глупости в обществе, в котором существует. Шутам при дворе всегда было позволено больше, чем остальным приближенным: они были и советчиками, и балагурами, и поэтами, влияли на политическую обстановку в стране.

За свободу высказываний, возможность играть на грани фола, прямо и нередко грубо указывая правителю на его пороки и ошибки, шуты платят социальной несвободой: их жизнь полностью находится в руках хозяина, хотя часть известных истории придворных шутов и оказывались довольно самодостаточными и уважаемыми единицами общества, но это скорее исключение, едва ли распространявшееся на всех представителей шутовского поприща.

Я нахожу образ шута одним из самых интересных в культуре для исследования, и неугасаемая популярность этой роли, обилие ее вариантов и деконструкций во всех видах искусства от древних мифов и литературы (бог Локи, шекспировские шуты) до современного кинематографа (Джокер) являются подтверждением интереса творцов, исследователей и публики к этому архетипу. Интересно, что базовое устройство шута не так сложно понять и сформулировать: шут — это глупец и дурак, шут — комедиант, шут — обличитель, но он и мыслитель, и мудрец. Однако легкость вычленения формулы архетипа не делает его пресным, и самое любопытное в анализе образа шута происходит при погружении этого архетипа в какой-либо контекст: эпоху, вида искусства, сюжет, отсутствие или наличие личности и истории у персонажа. Шут благодаря своей амбивалентности и «многопрофильности» может быть как чисто комическим персонажем (однако даже в таком случае он не лишается глубины и граней), так и трагическим объемным героем, вмещающим в себя отнюдь не смешную драму микрокосмоса личности.

Это визуальное исследование посвящено анализу отражения архетипа шута в предтече современных массовых медиа — западно-европейской гравюре 15-17 веков. Гравюра в свое время была самой передовой техникой искусства, и, хоть она и появилась задолго до изобретения Иоганном Гутенбергом способа печати на станке, именно после создания этой технологии стала феноменом в искусстве. Уникальность гравюры заключалась в популярности как среди единиц — коллекционеров и ценителей, — так и среди простого населения, ведь массовость печати позволяла распространять материалы в практически неограниченных количествах. Гравюра выполняла роль фотографии, телевидения, кинематографа и других массовых видов искусства. Она документировала жизнь, учила, иллюстрировала тексты, распространяла идеи. Учитывая функциональные особенности архетипа шута, гравюра как нельзя лучше подходит для использования толкований этого героя в целях донесения идей до масс.

При выборе гравюр я старалась охватить максимальное разнообразие сюжетов, чтобы раскрыть вариативность и динамичность образа шута. Распределив гравюры на три группы в зависимости от степени иносказательности и глобальности высказывания, мне удалось показать архетип в развитии. В визуальном исследовании я определила, какие смыслы, обсулавливась нюансами мировоззрения людей затронутой эпохи и функциями гравюры, закладывались европейскими граверами в образы шутов.

Первая ступень раскрытия архетипа шута — портретное изображение одного или группы дураков. Эти гравюры в первую очередь иллюстрируют поверхностное восприятие шута, как юродивого глупца, развлекающего публику, ведущего себя идиотично, иррационально.

Карнавализация, свойственная эпохе Нового времени, является неотъемлемой частью смеховой культуры после Средневековья, и ее влияние также распространяется на гравюру, о чем мы можем судить по частотности изображений шутов.

Однако, в отличие, например, от живописи Веласкеса, в которой портреты шутов занимают определённое место, шутовские гравюрные портреты не делают из дураков личностей, не изображают их глубины и человеческой индивидуальности. Несмотря на внешние отличия, разнообразие костюмов и лиц, в первую очередь акцент на гравюрах с изображением шутов смещен на первичные признаки архетипа. Так, всех их объединяют неоднозначные, пограничные выражения лиц, переходящие в гротескные гримасы и отражающие восприятие юродивых, как неких проводников между состоянием ясности сознания и безумия.

Когда же дело доходит до изображения нескольких шутов, гравюра превращается 
в сугубо комическое глумление над глупым поведением ее героев, и несет скорее исключительно юмористическую, чем иносказательную функцию.

Комическая природа архетипа естественным образом побуждает художников использовать его для высмеивания людских пороков с целью их исправления, с помощью таких приемов, как, например, сатира. Поэтому закономерно, что следующим этапом развития образа шута в гравюре становится его сатирическое изображение.