При этом не столько в официальных текстах, сколько в сознании русского общества становится все более заметен другой образ — не очерченный резко, скорее романтически размытый и потому представляющийся сказочно прекрасным — образ Святой Руси. Как и с вопросами царств и империй, тема также была не нова. Например, в созданном еще в первой половине XIII века «Слове о погибели Русской земли» можно встретить близкое по смыслу выражение «Светло-светлая Земля Русская». А в сочинениях князя Курбского присутствуют такие конструкции, как «святорусская земля», «святорусская империя» и «святорусское царство» (у историков нет общего мнения, придумал ли сам опальный политик эти выражения или взял уже устоявшиеся в народном языке или в былинах).

Как известно, русское искусство XVII века отличается особенной тягой к декоративности, к «узорочью», праздничности и нарядности. Обычно это объясняют и тем, что данное столетие — эпоха Барокко, стиля вполне интернационального; а также тем, что культура Руси после Смуты становится более светской. Однако, возможно, здесь действовал еще один фактор: русские люди ощущали себя живущими в особенном пространстве, сказочно красивом и радостном, в точке, откуда им виделся Иерусалим — город, помнящий присутствие Спасителя и несущий отблеск славы Иерусалима Небесного.

Как справедливо отметил Сергей Аверинцев, важно понимать, что понятие «Святая Русь» никоим образом не относится к тому, что мы сейчас называем национальной идеей, к географии или этнографии. Это почти космическая категория [1]. Профессор Московского университета М. Дмитриев сформулировал ту же мысль следующим образом: «это вовсе не историческая Русь, а некое метафизическое истинно христианское православное пространство, совпадающее в народном воображении с пространством святой земли Палестины (или метафизической Палестины) и имеющее своим центром... Иерусалим!» [2]. В середине XVII века сначала Алексей Михайлович, а затем (возможно, по царской подсказке) патриарх Никон предприняли попытки воспроизвести образы Святой Земли вблизи Москвы — не столько символически, сколько буквально.

Царь начал достраивать расположенный близ Звенигорода Саввино-Сторожевский монастырь. Очень скоро вокруг старинного Рождественского собора выросли нарядные строения, палаты, надвратный храм, причудливая звонница; силуэт многоуровневой многошатровой композиции обновленного ансамбля представал перед паломниками как воплощенная мечта, чаемый град, обещанный праведным. Иначе подошел к делу Никон. В 1656— 1666 годах под его руководством на холме, позже названном Сионом, близ реки Истра, с той поры ставшей русским Иорданом, строился Воскресенский монастырь — практически точная копия иерусалимского комплекса храма Гроба Господня. При этом и вся окружающая его территория была переосмыслена в соответствии с реальной географией Святой Земли, с Вифанией, Галилеей, Елеоном, горой Фавор и другими почитаемыми христианами локациями. В палестинские земли отправили специальную экспедицию, вернувшуюся с чертежами и обмерами. Макет здания, в 1649 году привезенный в Москву патриархом Иерусалимским Паисием, также пошел в дело.

Однако буквализм патриарха понравился не всем, благодаря чему современные историки могут не только любоваться замечательным архитектурным произведением, но и исследовать редкий документ, наглядно показывающий, какой виделась Никону и многим его современникам концепция безграничного распространения сакральности Святой Земли. Оказавшись в царской немилости, Никон был вынужден защищаться от множества обвинений со стороны монаршего окружения. Так, боярин Семен Стрешнев обратился к гостившему тогда в Москве патриарху Газскому Паисию Лигариду с рядом вопросов, в том числе, не является ли унижением прототипа — Святого Города, то, что Никон называет монастырь «Новым Иерусалимом»? «Никак не достойно, — отвечал Паисий с осуждением, — един есть Иеросалим на земли, а вторый на Небеси, который никогда несказателный, сиречь нерушимый; третий Иеросалим никто не здумал, толко один Никон, и то не по достоинству...»

На «Ответы» Газского патриарха (а всего вопросов и ответов было 30) русский патриарх представил большую работу — «Возражение, или разорение смиренного Никона, Божиею милостию патриарха, противо вопросов боярина Симеона Стрешнева, еже написа газскому митрополиту Паисее Ликаридиусу, и на ответы Паисеовы» [3]. Касаясь рассматриваемой темы, Никон напоминает, что всякое Евангелие, без числа переписанное и по всей Вселенной распространенное, а не только в Иерусалиме данное, Евангелием почитается; и святой Крест везде есть, хотя имеет образец, обретенный Константином и матерью его Еленой; и «якоже и Великому Василию мнится, священными иконами ум на первообразное возводити». Покажи мне пример описания Иерусалима земного и небесного, — иронически обращается Никон к Паисию, — где представлены качество и количество. Ведь нет у них границ.

Всякий, кто принимает Закон, из Сиона вышедший, независимо от места жительства, и есть иерусалимский гражданин. «Того закона есмь любитель и слова Господня хранитель, не стыжуся и сам иерусалимлянином нарицатися и со всем воследующим нам». Итак, Иерусалим разлит везде. И новый, построенный стараниями Никона на Истре, — все тот же, что на Святой Земле (а значит, и на Небе), поскольку существует в едином для всех сакральном «поле». Вот только условие его актуализации — «соработничество Творцу» новых «иерусалимнян» [4]. Без участия православных христиан ничего не получится. Таким образом, в структуру Универсума включается новая составляющая — Человек, от усердия в вере которого теперь напрямую зависит духовный облик мироздания.

В этом веке на исторической сцене Русского государства становятся все заметнее новые персонажи — представители социальных групп из сравнительно далеких от двора кругов. Каждый человек — человек, независимо от того, родился ли он венценосным монархом или одетым в рубище нищим. И все равны перед Богом. В XVII веке это осознали предельно ясно. В Европе даже стал обычным взгляд на мир как на театр, где все люди актеры: Творец раздает им роли, костюмы и выводит на сцену. Когда для них падает занавес, люди сдают реквизит и, согласно вердикту Небесного Рецензента, отправляются либо в ад, либо в рай —зависит от того, насколько хорошим было исполнение. Об этом, в принципе, писали и Шекспир, и Кальдерон. Возможно, и на Руси в это время придерживались той же концепции, по крайней мере, Алексей Михайлович, оставаясь очень набожным царем, все-таки завел придворный театр.

Интересно, что именно в этом веке и на исторической сцене Русского государства становятся все заметнее новые персонажи — представители социальных групп из сравнительно далеких от двора кругов. Хороший пример изменившего даже ход истории, но незнатного человека — нижегородский «купец коровий», «говядарь» Кузьма Минин. Пожалуй, Пушкин был не прав, не соглашаясь с надписью «Гражданину Минину и князю Пожарскому...» на памятнике Ивана Мартоса [5]. В условиях, когда государственная власть рухнула, а множество претендентов на нее начали кровавую борьбу друг с другом, грабя при этом и мирное население, он оказался лидером именно гражданского движения.

Когда над Нижним Новгородом возникла реальная угроза разорения, горожане смогли сплотиться. В созданный ими совет вошли представители всех жителей — дворянства, духовенства, служилых людей и посадских. Будучи избранным земским старостой, Минин повел себя вполне рационально, говоря современным языком, как эффективный менеджер. Он организовал сбор средств граждан, отчаявшихся получить защиту центральной власти от бесчинств сторонников «тушинского вора» Лжедмитрия II (вероятно, никто не кидал ценности в кучу на площади, как это представлено на барельефе памятника — все было не так пафосно). На собранные средства наняли военных профессионалов во главе с так кстати оказавшимся в расположенном неподалеку имении воеводой. Очень скоро к делу присоединились жители других расположенных на Волге торговых городов, прежде всего — Ярославля.

Логика истории сама толкнула нижегородцев и их союзников к походу на Москву: это был единственный способ прекратить смуту, принести мир и покой, а следовательно, и доста-ток в государство. Уже на подступах к Кремлю, кстати, Кузьме Минину довелось продемонстрировать и бесстрашие боевого командира. С тех пор «низшие сословия» уже не сходили с русской исторической сцены. Крестьяне, правда, пока были скорее заняты оправданием определения «бунташный век». А вот торговые люди начинают участвовать в формировании образа воспрявшего после многолетних неурядиц государства. Достаточно сказать, что нынешний облик многих русских городов определен именно купцами: нарядные приходские церкви с высокими колокольнями и процветшим золотом крестов, с белокаменной резьбой и полихромной керамикой — результат соперничества купеческих сообществ с презентацией щедрости, богатства и удачливости в делах.

Целью реформы Никона было упорядочивание церковной жизни, а средством – исправлений множества неточностей и расхождений в богослужебных книгах, эти противоречия накопились за десятилетия монгольского ига и смуты. Необходимо было вернуться к древнерусским и греческим образцам. Также важно было исправить лексические и грамматические неточности, приблизить язык священных текстов к нормам русского языка того времени. Были в реформа и другие задачи: она была призвана внести больше дисциплины в деятельность священнослужителей, а также укрепить позиции Москвы по отношению к греческому церковному престолу, ведь Византия по-прежнему виделась в качестве культурного центра православного мира. Общество разделилось.

Алексей Михайлович был «грекофилом», но далеко не все были готовы отказаться от сложившихся на Руси традиций и принять реформу несмотря на ее рациональные обоснования. Общество раскололось.

«Технические», условно говоря, вопросы допустимости исправления богослужебных книг по греческим образцам, количества возгласов «Аллилуйя» на службе или способа сложения пальцев в крестном знамении привели, вопреки ожиданиям властей, к массовым движениям неповиновения, бегствам в леса, самосожжениям и даже к отчаянному вооруженному сопротивлению, как это было на Соловках [6]. Как известно, несмотря на гонения, потомки тех, кто не принял реформы Никона, часто опять-таки оказывались успешными купцами. Сказывались взаимовыручка, не дававшая «пойти ко дну» оступившимся, а также честность, самодисциплина и трезвый во всех отношениях образ жизни. Именно из старообрядцев, кстати, вышли знаменитые династии русских предпринимателей — Рябушинские, Щукины, Морозовы, Зимины, ставшие коллекционерами и меценатами и во многом определившие подъем отечественной культуры и ее место в мире на рубеже XIX–XX веков.

XVII век в истории русской культуры отмечен, с одной стороны, активизацией политических отношений с западными соседями, развитием промышленности и торговли, ростом городов, где жизнь становилась все более динамичной, и с другой стороны — усилением роли традиций и Церкви, окружившей царей новой династии ореолом святости. Глядя на портреты Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, мы видим сочетание приемов западной живописи (в первую очередь в работе со светотенью), с помощью которых ясно передается облик правителя, и иконописных приемов (строгая статичность композиции, надпись, сопровождающая изображение, с характерной для иконописи контрактурой, «сжиманием» слов). Так выстраивается образ царя-батюшки, освященный традицией и вместе с тем похожий на портреты государей европейских стран. Неслучайно в шта- те Оружейной палаты, ставшей центром художественной жизни Руси, были и иконописцы, и мастера живописи. Горнее и дольнее сближаются.