На картинах, рисунках, а со второй половины столетия и на фотографиях можно увидеть, как выглядели русские города в XIX веке. Они красивы, вертикалями храмов высятся над рекой, и жизнь кипит на чисто выметенных площадях. Однако образ России при последних царях, от Николая I до Николая II, никак нельзя представить без Санкт-Петербурга. В эту эпоху он смотрится совсем не так, как столетием раньше. К фантастической пышности барочных дворцов и ампирным колон- надам правительственных зданий прибавляется плотная городская застройка. Вдоль рек и каналов, вдоль проспектов и улиц стык в стык встают фасады — частных особняков и громоздящих этаж на этаж доходных домов.

В неразрывной каменной ткани в один клубок сплетаются чины и сословия: придворные, служилый люд, торговцы, священники, мастеровые... и город. Он тоже «действующее лицо» — когда одаривающее прекрасным видом, когда пытающее иглами мокрых ветров, когда тревожащее проходными дворами, похожими на тюремные. Не случайно герои художественных произведений в нем никогда от него не свободны, он «обстоятельство места» и диктует им свою волю. Новая столица никогда не нуждалась в том, чтобы зваться Третьим Римом или Вторым Иерусалимом. Разве что Северной Пальмирой или Северной Венецией, но быть «северной» не значит быть «второй». Санкт-Петербург самодостаточен. И он весь здесь, в осязаемой части Вселенной, и не отражается в трансцендентном. Если говорить о мистической власти над душами — эту власть он взял сам.

Все это достаточно точно отражает сложившуюся к тому времени картину мира. Уже в XVIII веке привычное когда-то представление, что за пределами материального, плотского, сотворенного мира, за восьмой хрустальной сферой есть иной, духовный, и, собственно, изначальный мир, тот, где обитают чины небесной иерархии и где на троне восседает сам Творец, все более вытесняется в область эзотерики, в дискурс алхимиков и вольных каменщиков. Наука множила эмпирические знания, полученные опытным путем, в дальних экспедициях, в наблюдениях с оптикой, в хитроумных экспериментах. Необходимо было их преумножать, объяснять и классифицировать. То, что мир оказался сложней, чем описано в Библии, отнюдь не сделало большинство атеистами, но Иной, духовный мир был вытеснен из зоны актуального.

Потеря связи с трансцендентным не означала обреченность на жизнь прозаическую. Скорее, наоборот, это открывало новые возможности. Романтические тенденции, заметные еще со второй половины XVIII века, получают новый толчок на рубеже 20—30‑х годов следующего столетия. Оставшись наедине с тварным миром, художники сами ощутили себя творцами. Теперь можно было не чувствовать себя подмастерьем Бога и не вполне считаться с божественным Проектом. Литераторы на пространствах книжных листов, художники в границах рам взялись сочинять собственные миры, похожие на реальный, но более яркие и захватывающие, смелее бьющие по чувствам и эмоциям. Как и в век Просвещения, романтизму требовались исторические декорации, например, готические, как фон рыцарских подвигов, или экзотические, где потребность в эротических фантазиях маскировалась в стыдливую викторианскую эпоху сочувствием к судьбам прекрасных рабынь на невольничьих рынках и наложниц в гаремах восточных правителей.

Однако не менее романтичным оказался поиск национальных истоков. Каждый народ Европы в XIX веке стремился демонстрировать древность своей истории. С одной стороны — это респектабельно в принципе, с другой — было важно для предъявления прав на участие в близком разделе наследства Османской империи. В России корней нашлось даже два — византийский, откуда пришла православная вера, и собственно русский, поначалу представлявшийся возникшим при первых Романовых «узорочьем». Здесь счастливо совпали две потребности. Историческое знание было необходимо романтикам и патриотам. Оно же попало в сферу научных интересов позитивистов. К истории можно было относиться теперь так же, как к естествознанию: добывать доказанные факты, исследовать, анализировать, классифицировать, реконструировать.

В XIX веке наука в России достигла мирового уровня, что выразилось в важнейших открытиях в области математики, физиологии, физики и астрономии. Мир узнал имена таких выдающихся ученых как Н.И. Лобачевский, Н.И. Пирогов, А.М. Бутлеров, И.М. Сеченов, Д.И. Менделеев, С.В. Ковалевская и др. Вместе с тем Россия оставалась страной, где большинство населения, в основном крестьянского, продолжало жить в мире донаучных представлений. Остро стоял вопрос грамотности, не хватало школ, научные достижения русских, широко известные в Европе, не могли получить такого же распространения в своей стране. Ситуация стала медленно меняться после отмены крепостного права, когда начался рост городского населения, строительство железных дорог, возникло земское движение и т.д.

В XIX веке, в эпоху торжества позитивизма, то есть в те времена, когда внимание общества обратилось преимущественно на материальное, познаваемое через ощущения, одним из объектов «естествоиспытательского» интереса стал сам человек — можно сказать, как вид. Изучали химию, физику, ботанику и зоологию, закрашивали белые пятна на географических картах и, естественно, обратили внимание на людей — не только на анатомию, чем пристально занялась медицина, но и на поведенческие аспекты и, конечно, внутренний мир. Этим, само собой, первыми занялись писатели — «инженеры человеческих душ», как их назовут уже в следующем столетии. Душа показывает себя в движении, через мысли и поступки (в том числе не совершённые, что в русской литературе в той же степени важно), поэтому главным литературным жанром становится большая форма, в которой герои проходят широкие отрезки жизненного пути.

Классический русский роман попадал к адресатам не в одночасье, как сегодня — уже прославленным, обязательным к прочтению и собранным в целый том. Его печатали, главу за главой, в периодических журналах, и, наверное, не мало заинтригованных читателей с нетерпением ждали новой доставки где-нибудьв уездных городках, а то и в затерянных в провинции усадьбах. К хитросплетениям сюжета в этих позже признанных классикой произведениях добавлялось теперь еще одно читательское удовольствие (описанное когда-то Аристотелем в его размышлениях о мимесисе) — радость узнавания, встреча в отточенных образах, лаконичных и точных, с дорогими приметами с детства знакомого. С родными пейзажами, как у художника Шишкина, с чертами быта («Они хранили в жизни мирной / Привычки милой старины...»), с галереей узнаваемых типов, мелькающих то среди блеска столичных балов, то в сонных царствах провинциального быта.

Из них и складывалось пространство текста, среда, в которой ярко проявлялись характеры Евгения Онегина, Чацкого, Татьяны Лариной, Пьера Безухова, Наташи Ростовой, Родиона Раскольникова и множества других персонажей, чей внутренний мир современные поколения учатся препарировать еще на школьной скамье. Вслед за писателями исследовать личность принялись художники, прежде всего портретисты. Теперь уже не персона решала, какой желала бы предстать перед зрителем. На портретируемых, точнее, на черты их характера началась настоящая охота. Живописцы и графики старательно подмечали манеры, жесты и взгляды позирующих; подбирали наряды и фоны — все для того, чтобы заглядывать в души до самого дна.

Не отставали и мастера бытового жанра, который после известного бунта художников против академических правил сделался самым актуальным для общества. Поначалу речь больше шла о борьбе — с нищетой, за счастье народа, с пороками богачей. Но начиная с семидесятых годов обличительный пафос стал утихать, сменился любованием, коллекционированием характеров и обстоятельств — забавных и трогательных. Героями этих холстов, а также журнальной графики и сюжетов фигурок из фарфора все чаще становятся крестьяне — представители численно превосходящего, но абсолютно бесправного большинства населения Российской империи. Интерес к ним возникал и раньше, например, в правление Екатерины II. Но тогда это больше походило на каталогизацию: стало интересно, какие люди и народы входят в состав растущей державы. Позже, в войну 1812 года, выяснилось, что, когда речь идет о противостоянии общему врагу, народ — верхи и низы — может быть единым.

В эпоху Николая I, когда в России, как и в других государствах Европы, вопросы единства нации становятся более актуальными, чем былой «интернационализм» сословных привилегий, необходимость найти и манифестировать черты национальной идентичности, прежде всего в культуре, выходит на первый план. Уловить русский дух и воспроизвести русский стиль — ни на какой иной не похожий, не классический и не готический. Осознать самим и показать загранице —какова она, Русь? Очевидно, в городах черты «русскости» искать не приходилось, слишком «европейскими» стали они после Петра. Получалось, что за истинной народностью, а также за верой, верностью царю и особой мудростью — не ученой, а изначальной, тоже народной — нужно идти по деревням и селам.

Крестьяне стали частыми героями художественных произведений. Поэзию, картины и литографии они обжили быстрее, поселившись там и обустроившись; в прозе этот процесс шел медленнее. Глубокие психологические портреты пока не получались — слишком в разных смысловых (а может, и языковых) пространствах, как будто это две разные нации, жили земледельцы и те, кто брался о них рассказать.

Народ безмолвствовал, по крайней мере, на страницах книг и журналов его голос был почти не слышен. В полный голос он заговорил лишь в следующем столетии.