игрушка
игрушка у меня была зубчатая и заводная железный ключ в неё вонзая продолговатый как игла
я им как вертелом вертел вертел внутри им как хотел
она во мне жила и жгла змеёй гадюкой извивалась после чего мне оставалось смахнуть осколки со стола
прервать дозволенную речь и спать как можно раньше лечь
но пробудившись ото сна больной печальный и разбитый я наклоняюсь над корытом а там опять лежит она
игрушка матово блестит и неприятно свиристит
я осторожную ладонь кладу на маленькое тело ладонь черна чернее мела её щекочет мне огонь
застрекотав как богомол игрушка падает под стол
и что-то лопнуло в ушах меж ними молния сверкнула какой-то гарью потянуло сгорело солнце в небесах
игрушка бедная моя сломалась ломкая моя разбилась новая моя
достигнут твой кошмарный финиш тебя теперь уж не починишь моя крылатая змея мой механический цветок мой запад север и восток
я расползаюсь как пирог я обнимаю потолок ах кабы мне поспать часок
но я не сплю я на посту змеёй гадюкой извиваюсь в железной скважине вращаюсь
ключом ввинтившись в пустоту привёл в движение мечту да вот не ту
im engsten sinne
это мы — мышцы а они — игральные кости мы в них наигрались и бросили и блестят очками шестерка к шестерке (к шестерке)
впрочем это всё цифры. теперь — буквы. теперь — мясо! такие мысли: разве мясо и кости и мысли и буквы и губы (и цифры) зарастут густой заратустрой?
иль меж двух вопросительных знаков в замогильном регистре ниструбят костяные трубы?
ну же, мёртвые, крикнет малюточка басом, поднимите мне четверть века поживей, мертвецы человека вы же мёртвые, крикнет, давайте живейте
и пойдём в сапогах высоких в небесах низких в самом узком смысле.
кривое новое
— Сделай милость, дорогой Имярек Отцович покажи нам, что у тебя в пакете? Что ты потащишь сжигать после заката на ревущих кострах санации, вместе с ребятами?
— В основном постыдные воспоминания. Отцовский мой ушедший в землю мать-сыру комплекс. Тяжёлый перенос, который я на ногах перенёс. Разбитое, старое, никому не нужное зеркало. То, что я, оказывается, тоже умру. Бессильный страх опоздать на свидание стрелки с делением на циферблате. Виктимность. Всё это никому не нужно, кроме Огня и Дыма.
— И Духа, ха-ха, Имярек Отецыч, thumbs up. Ну, скажи-ка теперь, что в этом конверте, который как невозможная бабочка в пальцах твоих трепещет? Что там такое, скажи ребятам?
— О, там резкость, и насыщенность всех цветов, там ночная улица Первомайская мокрая. Там майская ночь, и я в ней как будто утопленник, там карманное новое кривое зеркальце. Там ярость и контраст, сытость и насыщенность. Парадоксальная языковая ситуация. Ярость и контрастность, кривое новое.
tabula smaragdina
парни, мы все подохнем и встретимся во гробех. вспыхнет шарахнет жахнет, и я увижу вас всех.
мы молнии с неба, мы цапли, плачь, лягушачий народ, роняем кровавые капли среди изумрудных болот.
холоден я, один я, имею посмертный вид, но tabula smaragdina мне унывать не велит.
wir rufen deine wölfe
отправь своё нам волко дай нам своё копьё. двенадцать плюс нисколько сюда в юдоль моё.
зовём твоей подмоги охота терпит крах смеются воя роги о наших мертвецах
ворог уж на пороге последнего конца
у птичек нету кличек у птицебоя глаз и не снесёт яичек уже никто из нас
серпы роняет жница колосьев больше нет. гляди уже спустился к нам ворон-птицеед
он держит нас и с высо- ты шлёшь нам свой привет
лучшие ночи человечества
и это лучшие ночи человечества московский город туго заштрихован в двух направлениях тугих он сетка трепещет спутав улицы и это…
и над натянутым асфальтом или над картой города твой небольшой и женский кулак разжав, разжав его, там влажно ладонью вниз и холодно и жалко тебе как будто чёрный дед мороз перебежав тебе мелькнул справа налево и это…
заштрихован канул с полдороги в неудержимо измельчающейся сетке на карте града предрассветного
и это… и это лучше ночи, человече и это при живом-то боге
весенняя
унося с собою маленькое солнце в рюкзаке за левым плечом отрезая половину неба твёрдым вертикальным дождём
привычно чувствуя затылком укоряющий взгляд огрызаясь на любую просьбу отвечая им: ни за что
апрель перемарт недовечер и хрустят хрустят повышенная влажность и картонное пальто хрустит зажат придавлен в глиняных ладонях стакан
ловить за ласковые шарфики маленьких ребят затем по плюшевым головкам гладить тонкою рукой в стакане снег на небе бог идите девочки сюда
я привяжу вам эти ленточки и наконец грачи
я лягу в яму стану думать весь мир понятен с полуслова вторая половина — тихо я понимаю — тихо, тихо я умный взрослый и не надо не обижайте бога ради не обижайте меня больше
via lateris sinistri
С тех пор, как Господь мой ударил меня под рёбра и закрыл это место плотью, закрыл это место кожей, я лежу на кровати, и, на кровати лёжа, лежу как придавленный брёвнами. Бог живёт в моих рёбрах.
Лежать на спине — монашество, отсечение воли, пассивное созерцание, почти никакой боли. Когда затевается вправо вращенье — это есть деятельное служенье.
А коли есть дерзновение телом почувствовать Бога — стон и кряхтение,
поезд № 010a
шёл да шёл поезд с рельсов жёлтый дол ели ели в хвойных щах душу в тельце к десяти каждой недели
в восемь утра дальше бежали до семижды бежали дальше уставали — лежали жили вшестером в удушливом теле
в смежном поле враны снижались до пяти — или самую малость вот нас осталось гораздо больше чем было дальше что было дальше
дальше — с никем на троих ночевали в доме его из плоти и стали после один выйдя в снежное поле поезд сошёл с чего начинали
опрокидываешься
Воображение в нашем деле гибельно. Приступишь к Безмерному — а вскроются измерения слышимые и зримые. Оглашаемая воями ночь неразборчива; соловьи интенсивно переговариваются на енохианском; августовская луна символизирует июльское солнце; темнота, очевидно, привносит требуемую устрашающую модальность; духота душит.
Всё чёрное — белое. Одновременно, ты в снегу чёрном похрустывающем один экспонирован; белеет оскаленный негатив леса вдали; скалится лес из чёрного многомесячного анабиоза; оскаленный лес — бел; всё белое — чёрт, бес. В сердце вращается непрестанно логос трёхгранный. Само сердце как белый питбуль и чёрный стаффордшир сцепились и бьётся насмерть. Похоже на рукопожатие чёрного дьявола и белого христианина.
Вместо затылка — некое углубление, в него опрокидываешься. Низколетящее твёрдое нёбо над немотствующим языком — всё в тучах, лучах, иголочках, хоботках. В нём незнакомая звезда светит как памятник. Слава всему, приближающему конец света и темноты, и всякого текста, подобного этому. credits
there will be knife
где нож воткнёшь — там будет нож
смотри как я теперь могу какие пальцы у меня как хорошо как напролом какой смешной сегодня лес
какие ветки вашу мать царапают лицо и грудь беда какой хитин хрустит между подошвой и жуком
как неподатлив мой живот как сплетено где белизна
где нож воткнёшь — там будет нож
как быстро потеряли смысл все игры вчуже много лет все пятьдесят четыре года как не в себя как не с собой играл и потеряли всё теряли всё
я знаю как он терпелив с каждой минутой терпелив всё больше как он терпелив как страшно как он терпелив терпенье как он терпелив
где нож воткнёшь — там будет нож drive in a knife — there will be knife где нож воткнёшь — там будет нож
