БУМАЖНАЯ АРХИТЕКТУРА — тема, идея, подача

Это текст моей статьи "Архитектура Ноосферы", опубликованной в №1 журнала "Архитектура СССР" в 1990 году. Я уверен, что настало время вернуться к захватывающей практике "чистого" творчества, к "искусству для искусства" - чтобы затем, разумеется, обогащенными идеями и образами, вновь обратиться к реализуемым проектам.

На обложке: Михаил Филиппов. Вавилонская башня. 1989. Акварель

Александр Бродский, Илья Уткин. Хрустальный дворец. 1982/90. Офорт

«Бумажная архитектура» — явление удивительное. Ее никто не планировал, никто не вводил специально. Она возникла сама, поставив нас перед фактом неожиданных побед на международных конкурсах, и с тех пор упрямо не хочет сходить с журнальных страниц и выставочных стендов, хотя мы. казалось бы, отлично понимаем ее второстепенность, неактуальность и даже, быть может, почти полную бесполезность. Что-то упорно не позволяет нам игнорировать эти хрупкие листы, на первый взгляд имеющие весьма отдаленное отношение к искусству строить.

Александр Бродский. Илья Уткин. Кукольный дом. 1990 г.

Хорошо понятно, что побуждает уходить в концептуальное проектирование их авторов: они лишены возможности творчески работать на работе. Но нас-то что заставляет эти работы смотреть? Что побуждает критиков так много об этом писать, причем, как правило, умно, тонко и красиво? И что движет составителями выставок, почти обязательно включающими эти проекты в экспозицию наряду со зданиями — лауреатами высших отечественных наград и архитектурой городов-героев?

Логично предположить, что расцвет концептуального творчества обусловлен какими-то объективными причинами, причем, если вспомнить, что конкурсы эти родились не у нас. а в гораздо более благополучных в архитектурном отношении странах, то очевидно, что причины эти носят международный характер и не стоит сводить их лишь к творческой неудовлетворенности советской молодежи. Что-то утратила архитектура в целом в последние десятилетия, сменив наивный героизм «современного движения» на мудрый и застрахованный от крупных неудач конформизм всевозможных «пост». Горькая ирония всеядных компиляций сменила возвышенные мечтания о лучезарном граде. Стремление высокопрофессионально удовлетворить вполне конкретного заказчика вытеснило попытки преобразовать и осчастливить мир: ремесленник (чиновник?) занял место жреца, вождя и поэта.

Все верно. На утопии лучше смотреть со стороны, а жить в них либо вообще нельзя, либо очень неудобно. И все-таки, в практичном, комфортном, разумно устроенном, не хватающем с неба звезд и отвергнувшем утопии мире есть одна небольшая опасность — неприметная пошлость обыденного. Конечно. мир от нее не погибнет, да и утверждать, что нас неизбежно ожидает участь спутников Одиссея — жертв Цирцеи, тоже, пожалуй, нельзя. Род духовного мещанства, узкий мирок насущного с декором, льстящим эрудиции заказчика. — вот и вся угроза. Велика она или нет? Для кого как. Похоже, что архитекторы-«бумажники». например, посчитали ее достаточной и вступили в борьбу, стремясь прорвать «покрывало Майи» (правда, в отличие от «дионисийского искусства» Ницше их творения скорее «дионисийские по форме, аполлоническое по содержанию»). Как они борются? Как ни банально звучит. — красотой. Есть три кита, на которых держится все обаяние концептуальных проектов: красота Темы, красота Идеи и красота Подачи.

«Стиль 2001 года». «НUМА-2000». «Стеклянная башня». «Атриум», «Хрустальный дворец», «Бастион сопротивления»... Можно подумать, что уже много лет помимо известных проводится еще один, негласный суперконкурс: на лучшую конкурсную тему. Многие из названий вполне хороши сами по себе, без проектных разработок. За каждым таким словосочетанием — неохватный корпус идей, ассоциаций, метафор и символов, обширный культурный пласт, часто — огромная собственная история, неотделимо сопутствующая этим закавыченным словам и сопровождающая их в сознании любого образованного человека. Даже посредственный архитектор, разрабатывающий подобную тему, почти гарантирован от опошления. Духовная интенция достаточно сильна, вектор творчества, заданный ею, велик настолько, что его хватает и неталантливым.

Александр Бродский, Илья Уткин. A Hill with Hole.

Красота конкурсных тем влечет за собой и стремление к красоте девизов. «Безымянная река», «Форум тысячи истин»? «Монплезир», «Человек-Про¬странство-Время», «Интеллектуальный взрыв», «Ойкумена»? «Glasstonehenge»... Каждое удачное название — сложная смысловая конструкция, тонкий подвижной механизм, собранный из архетипов культуры и чутко реагирующий на тот контекст, куда помещает его судьба, — на метафизику графического листа, на диалектику эрудиции зрителя. Многое пишется иным языком, набирается строгой латынью. И не стоит спешить с патриотическим гневом. В этом своя романтика — та же, что и в хрупких свитках старинных карт, навсегда сберегающих белые пятна, и в почтовых марках далеких колоний, когда-то доставленных с островов чайным клипером или дымящим колесным пароходом.

Это главное в концептуальном проектировании. Тема дает задачу, уравнение со всеми неизвестными. Методы решения различны и плохо поддаются анализу, но тайну все же можно приоткрыть. Оптимальный результат, как правило, приходит через парадокс. Нечто несовместимое, разнополюсное сталкивается вдруг в казалось бы незамысловатом предложении. и в вакууме недоговоренного, в разрядной искре идеи рождается нечто — особый, потайной смысл, иррациональный отблеск истины о мироздании. прорвавшийся на миг сквозь жесткую клетку банальной логики, той самой, что позволяет нам узнавать лишь предопределенное уже ее структурами и выбирать из преданных путей, слепо минуя простертые вокруг бесконечные лабиринты интуиции.

Хрустальный дворец манит путника, как мираж, и оказывается миражом, пусть даже осязаемым. Как будто бездонный колодец, хранящий небо и звезды антиподов, всегда, в любой шторм остается в море квадрат идеальной глади, не подвластный своеволию волн. Каменные хороводы кромлехов — таинственных языческих святилищ — как будто магической силой подняты вдруг к небесам, откуда в другом месте свесился опрокинутый сказочный град с башенками, куполами и колокольнями.

Дмитрий Буш. Александр Хомяков. Дмитрий Подъяпольский. Складная Родина Жилище для экстремальных условий. 1990. Тушь. рапидограф

Об этом немало написано. Изощренная графика — непременный атрибут таких проектов, вне ее они просто не способны существовать. Однако просто виртуозного мастерства недостаточно, здесь есть и определенные законы. Так, хотя эти листы исполнены исключительно архитекторами и на тему архитектуры, техника редко напоминает обычные проектные документы, скорее наоборот — последние начинают подражать своим концептуальным собратьям.

Конкурсные же работы явно не являются простыми изображениями, проекцией задуманного. Каждый лист — окно за пределы нашего бытия в другую реальность, отличную от обыденной, живущую по собственным законам как в физике, так и в логике. Поэтому техника, как правило, избирается та. что наиболее далека от иллюзорных воспроизведений. Чаше всего это черно-белая графика, тушь — перо или офорт, особое искусство балансирования на грани условного и реального, где белый цвет — это и плоское поле бумаги, и светоносный эфир пространства, а линия — контур объема и танец пера. Цвет встречается реже и, как правило, тоже условный.

Александр Бродский. Илья Уткин. Forum de mille veritatis. 1987-90. Офорт

Многие проекты выполнены на прозрачных материалах, покрыты целлулоидным глянцем. Концептуалисты вообще оказались подвластны чарам зеркал и кристаллов, магии стекла и хрусталя. «Зеркальная плита покоя». «Хрустальный дворец». «Стеклянный монумент для 2001 года». «Стеклянный монумент полярной оси мира»... И вряд ли причина лишь в том. что спонсор конкурсов — фирма «Централ гласе». «Чтобы понять мотив хрустальной горы, мы должны помнить, что в эту страну отправляются, чтобы получить власть над животными, власть над жизнью и смертью, над болезнью и исцелением». В. Пропп возвращает нас к теме, уже прозвучавшей чуть выше. Что это за край, где сияют прозрачные горы? Тот самый, куда отправлялся Орфей, тот. с которым мистически связана тема стеклянного и золотого.