Манифест ФЛЮКСУС

Первый фестиваль «Флюксус» состоялся в 1962 году в Висбадене и стал лабораторией так называемых «событий» — кратковременных, провокационных, часто деструктивных актов, стирающих грань между художником и зрителем, между объектом и действием.

Центральным документом этого движения стал манифест, построенный на словарных определениях слова «flux». Через эту многослойную метафору Мачюнас формулирует цели «Флюксуса»: «очистить мир от буржуазной болезни», «поощрять живое искусство, антиискусство», «объединять кадры культурных, общественных и политических революционеров в единый фронт». Для Мачюнаса искусство не должно быть товаром, статусным символом или закрытым языком для избранных. Оно должно быть доступным, процессуальным, коллективным — «неискусственной реальностью», понятной всем без посредников. Он предлагает радикальную демократизацию творчества: искусство — это не то, что создаётся, а то, что происходит, и каждый может в нём участвовать.

В эпоху, когда искусство всё чаще оказывается замкнутым в институциональных рамках, превращаясь в предмет спекуляции, элитарного знания или алгоритмически генерируемого контента, призыв «Флюксуса» к подлинности и непосредственности звучит не как утопия, а как этическая необходимость. Манифест Мачюнаса — это напоминание, что искусство теряет свою силу, когда становится объектом, и обретает её, когда становится жестом свободы.

Но во многом я не согласна с позициями манифеста. Хотя он и выглядит как радикальный акт освобождения искусства от институциональных, коммерческих и интеллектуальных оков, за его декларациями скрывается глубокая теоретическая наивность, ведущая к самоуничтожению самого понятия искусства. Мачюнас призывает уничтожить границу между искусством и жизнью, но именно этот жест — полного стирания различия — делает искусство невозможным. Позиция Флюксуса, несмотря на свою революционную риторику, на деле антифилософична: она отказывается от разграничения, а значит — и от критики. А без критики искусство становится не свободным, а невидимым — растворяясь в потоке повседневности, оно теряет способность говорить, сопротивляться, преображать.

Я согласна с фразой манифеста, потому что она выражает не просто эстетическое недовольство, а этический императив — требование освободить искусство от его превращения в инструмент социального разделения. Искусство не должно быть закрытым клубом для избранных. Оно теряет свою силу, когда становится предметом культурного капитала, а не инструментом освобождения восприятия. Этот призыв — не просто риторическое нападение, а точная критика той культурной иерархии, которую Клемент Гринберг признал в тексте «Авангард и китч». Для Гринберга авангард — это элитарное, «чистое» искусство для избранных, противопоставленное массовому китчу. Флюксус же отвергает саму логику этого деления: он не хочет «чистого» авангарда вместо «грязного» китча — он хочет устранить саму категорию «высокого искусства». Это полностью созвучно Джозефу Кошуту, утверждающему, что искусство после Дюшана — это не визуальный опыт, а аналитическое высказывание, не зависящее ни от эстетики, ни от вкушающего субъекта. «Сетчаточный художник», создающий визуальное наслаждение для образованных глаз, становится для Флюксуса символом той самой «буржуазной болезни» — искусства как товара, статусного символа, элитарного кода. Флюксус предлагает не новую эстетику, а отказ от эстетики как власти. При этом он не впадает в китч, а включает его в искусство, показывая, что любое действие может быть художественным жестом, если оно осознанно.

Произведение «Painting to be Stepped On» Йоко Оно представляет собой кусок ткани, выложенный на полу, с небольшой табличкой, побуждающей зрителей взаимодействовать с произведением так, как предполагает его название. Любой прохожий может наступить на «картину», оставить на ней следы обуви — и тем самым «закончить» произведение. Его ценность — в акте отмены иерархии между художником и публикой. Этот проект — прямой вызов «буржуазной болезни», о которой пишет Мачюнас. Он переворачивает с ног на голову три столпа институционального искусства: авторство, неприкосновенность произведения, ценность как редкость — чем больше людей по ней пройдут, тем ценнее она становится как жест. «Painting to Be Stepped On» не продаётся, не архивируется, не воспроизводится. Это анти-объект, направленный против самой логики рынка и элитарной культуры. Искусство перестаёт быть товаром и становится пространством встречи, доступным любому, кто готов сделать шаг (в прямом и в переносном смысле. Именно в этом — сила призыва Флюксуса «очистить мир от буржуазной болезни».

Здесь Флюксус критикует не абстракцию как таковую, а её институциональное превращение в «высокую» форму — то, что Гринберг называл «чистотой медиума». Для Флюксуса абстракция, оторванная от жизни, становится еще одной формой иллюзии — иллюзией чистоты, автономии, духовности. Согласно Артуру Данто, искусство — это воплощённый смысл, а не визуальная форма. Абстрактная картина, лишённая сюжета и контекста, теряет именно смысл, становясь «сетчаточным искусством», которым презирал Дюшан. Флюксус же восстанавливает связь искусства с реальностью, но не через мимесис, а через непосредственное включение повседневности. Его «события» — не изображение жизни, а жизнь как событие.

«Cut Piece» Йоко Оно становится идеальным воплощением флюксусовского жеста «очищения». На сцене сидит женщина в простом платье. На полу — ножницы. Зрители по одному выходят и отрезают от её одежды куски — по своему усмотрению, в любом порядке, настолько, насколько решатся. Никаких инструкций, никакой сценографии. Здесь нет «вторичного содержания» в смысле Эрвина Панофски: никаких отсылок к мифам, библейским сюжетам, философским концепциям. Нет даже устойчивого символа — «женщина как жертва», «одежда как маска», «ножницы как агрессия» — всё это может появиться в сознании зрителя, но не является условием самого произведения. «Cut Piece» — это факт: тело, ножницы, действие. При этом «Cut Piece» — не возврат к примитивной реальности. Это — осознанный жест, который включает в себя всю сложность современности: гендерную уязвимость, насилие, пассивность, доверие. Но он делает это не через аллегорию, а через реальное действие. Это — не изображение уязвимости, а бытие в уязвимости. И в этом — суть флюксусовской критики «абстрактного искусства»: искусство не должно изображать правду — оно должно её совершать. Поэтому я «за» этот фрагмент манифеста. Он не предлагает реализм вместо абстракции, а выдвигает искусство вместо иллюзии — искусство как событие, как риск, как включение в реальность, а не как бегство от неё в «чистую форму».

Этот лозунг — критика универсализма западного модернизма, претендующего на единственно верный путь развития искусства — от Джотто до Поллока, как у Гринберга. Флюксус отвергает эту линейную историю, в которой все иные традиции считаются «примитивными». Согласно Артуру Данто, искусство — это не прогрессивное движение к «чистоте формы», а плюралистическое поле возможностей. Флюксус же не просто признаёт плюрализм — он разрушает саму ось центра и периферии. Его участники — из Литвы, Японии, Кореи, США — работают не в рамках «европейской традиции», а в логике глобального сбоя. Это созвучно Джозефу Кошуту, для которого искусство — это не стиль, а философский вопрос: что делает нечто искусством? И ответ не может быть найден в рамках одной культурной парадигмы.

«Fluxus 1» — сборник инструкций, партитур, объектов от художников из разных стран. В них нет центра (Европы), нет иерархии (мастер — ученик), нет «стиля эпохи». Только локальные жесты, собранные в одну коробку.

Я «за» фразу «Очистите мир от „европеизма“!», потому что она выражает не просто художественный протест, а этическое требование деколонизировать само понятие искусства. В движении Флюксуса равноправно сосуществуют литовец Джордж Мачюнас, кореец Нам Джун Пайк, японка Йоко Оно, американец Ла Монте Янг, немец Йозеф Бойс. Их работы не подчинены единому стилю, методу или эстетике. Они объединены не культурной традицией, а совместным отказом от традиции как власти. Искусство должно быть миром, в котором говорят все языки сразу.

Слово «flux» подчёркивает процессуальность над объектом. Искусство — это не то, что остаётся, а то, что происходит. Это созвучно Данто, для которого искусство — это «сны наяву»: нечто, что существует в нашем мире, но не подчиняется его законам. Флюксус же доводит это до предела: его «события» исчезают в момент совершения. Это — искусство без архива, без памяти. Это полностью соответствует Кошуту: если искусство — это пропозиция, то после её высказывания объект становится излишним. Флюксус не создаёт «произведений» — он создаёт условия, в которых любой жест может стать искусством. Это — анти-сохранение, анти-музей, анти-коллекционирование.

Жених и невеста меняются одеждой — это ритуал без смысла. Он не остаётся в истории — он происходит и исчезает.

Я против этого фрагмента — не потому, что не верю в ценность процессуальности или мимолетности, а потому, что полный отказ от архива, памяти и формы ведёт к утрате самой возможности диалога с искусством. Флюксус утверждает: если событие произошло — оно искусство, и больше ничего не нужно. Но без следа, без зафиксированного жеста, без объекта — нет и памяти о событии, а значит, нет и возможности его осмыслить, передать, оспорить или продолжить. Артур Данто писал, что искусство — это «воплощённый смысл». Но если нет воплощения, остаётся только смысл — невидимый и нематериальный. А невидимый смысл — это уже не искусство, а метафизическое предположение, недоступное для общего опыта.