Пару раз забавы ради я публиковал в телеграм канале «философослоп». Слово образовано от современного неологизма — «нейрослоп», вязкого и бессодержательного контента, генерируемого при помощи нейросетей. Иногда это видео с кричащими овощами и предметами обихода, иногда — тексты, имитирующие философскую вдумчивость. Сегодня философослоп встречается часто. Особенно там, где мысль исторически привыкла обходиться без формализованного языка, работать намеком, поворотом интонации, смысловой сгущенностью, заигрыванием с надеждами и желаниями. Вызываемая путаница сбивает сам акт распознавания, когда из-за обилия схожего контента при ответе на вопрос «передо мной действительно трудная мысль или ее лексическая имитация?» давление подталкивает к выбору первого варианта.
Оттого я подготовил герменевтический совет, полезный для размежевания философослопа и континентальной мысли. Универсальной инструкции для вскрытия бессмысленности, выдаваемой за философскую глубину, не существует. Нет и совершенного текста, который покорно ожидал бы читателя как нового распорядителя своих истин. Понимание можно свести к механическому извлечению уже готового содержания разве что в инструкциях. Едва ли можно назвать это, равно как и произвольное присвоение написанного, пониманием, когда речь идет о более человеческих высказываниях.
Мы имеем дело с текстом как языковой, словесной данностью. Понимание всегда происходит между читателем и текстом, опосредующим автора. Поэтому оно разворачивается как минимум в двух измерениях. В грамматическом, связанном с языковой тканью текста, и в психологическом или интенциональном, связанном с реконструкцией направленности мысли.
Через фигуру создателя мы можем проявить принцип благожелательности, предположив презумпцию осмысленности текста и постаравшись прочитать его как связный и продуманный. То есть воздержаться от объяснений, которые заранее подменяют предмет. Иначе мы просто не войдем в процесс понимания. Неполнота понимания — предсказуемая и реальная проблема, которая все же значительно отличается от произвола интерпретации. То, что текст не исчерпывается одним прочтением, еще не означает, будто он разрешает любое. Поэтому герменевтическая работа начинается именно там, где многозначность подвергается дисциплине, вытесняя готовность удовлетвориться любым истолкованием.
Бесспорно, случается, что мы тратим время впустую. Опыт учит полагаться на признаки, метод, иные шаблоны для быстрого вычисления низкокачественного ИИ-контента, заполняющего культурное пространство. Такой фон сложнее, чем банальный бесталанный стиль: модели способны имитировать и подделывать признаки философичности. Плотность, пафос, терминологию, иногда даже риторические тропы — многозначительные паузы. Потому основной зазор, где обнажается пустота, проявляется в соприкосновении читателя с намерением текста. Главное различие выходит за антитезу приятно — неприятно. В решающем пункте текст либо организует усилие понимания, либо подменяет его эффектом вовлеченности. Он может быть трудным, темным, вязким, но при этом вести читателя, вынуждая продвигаться через сопротивление. А может лишь обволакивать его, создавая впечатление интеллектуального приключения без маршрута, барьеров и внутренней необходимости.
Вместо детектора нейрослопа или ультимативного чеклиста, я предлагаю Вам очерк о герменевтической честности, опирающейся на три оси взаимодействия с текстом. Они учитывают, что философский текст бывает очень разным, и предусматривают свободу метафор, художественности, интеллектуального и языкового вызова. Под прицелом у меня произведения, которые после генерации не прошли через усилие отбора, редактуры, интеллектуальной проверки и авторского решения.
Первая ось — это позиционирование в традиции и притязания, которые из этого следуют.
Философский текст так или иначе имеет притязания на обладание истиной, нормативной правильностью или искренностью. Он не всегда вещает в вечность, так как нередко является репликой в споре и почти неизменно — ходом в продолжительной традиции или таком же разговоре.
Такое высказывание вырастает из конкретного исторического горизонта и на языке уже начатой культуры. Поэтому текст как минимум позиционирует себя относительно унаследованных вопросов и словаря. Он может быть дерзким, поэтичным, темным. Одновременно он может принимать на себя обязательство выдержать последствия сказанного в пространстве возражения и уточнения. Здесь вступает в силу дискурсивная ответственность.
Слоп действует проще. Он часто строит высказывания так, чтобы они были неуязвимы, ведя ко всему и ни к чему не обязывая. Это нарочитое стремление выглядеть истиной в итоге препятствует становлению ей. Нейросетям удается овладеть лексическим правдоподобием. Недоступным остается освоение философии как дисциплины, задающей мысли обязательства.
Для речи слопа важнее впечатление. Звучание превалирует над содержанием, чем уводит в универсальные формулы. Типичная эксплуатация тайны, при которой непроясненность выдается за краеугольный камень внутренней архитектуры, служит финальным алиби для откровений философослопа и стоящих за ними намерений.
Мы можем прибегнуть к скептицизму, форме дисциплины без налета цинизма. Критическое чтение держится на балансе доверия и дистанции. Даже если мы даем тексту шанс раскрыть связность, мы сохраняем право отступить и проверить, чем именно обеспечивается эффект глубины. Такая грань подозрительности не вредит пониманию. Ее функция — защитить от самообмана, получающегося в ситуации, когда нас убеждают интонация и узнавание правильных слов. Так критическое сомнение способствует работе с текстом и с собственным соблазном принять впечатление за состоятельную интерпретацию.
Вторая ось — это топология произведения.
Философски зрелый текст позволяет картографировать содержание. Мы можем проследить ход мысли, чтобы перечитывать с разных точек входа и обнаруживать структуру переходов, возвращений и развязок. Его идеи связаны на длинной дистанции, используемые образы и понятия имеют судьбу, так как возвращаются для работы подобно инструменту. Глубина раскрывается в том числе в виде среды, которую организовал автор.
При этом, даже признавая открытость смысла, полезно помнить, что текст задает ограничения интерпретации. Я уже незаметно отослал к Георгу Гадамеру и Полю Рикеру. Сейчас уместно вспомнить об Умберто Эко. Он называет границы написанного intentio operis — интенцией текста, распознаваемой семиотической стратегией, что пронизывает структуру произведения. Интерпретация выводит результат с учетом того, что делает текст, в круговом усилии чтения. Иначе происходит дрейф, где читатель интерпретирует вместо текста собственные желания, пользуясь пустотами как разрешением на произвол. Настроенная открытость произведения подменяется безответственностью чтения.
Слоп, в свою очередь, не дает проблематизировать топологию. Его внутреннее устройство почти идентично внешнему и сопоставимо с витриной. Объем достигается за счет плотности экспонатов в ряду: имена, термины, метафоры, резкие скачки между областями знания. Объем сам по себе не порождает продуманного пространства, так как пространство сопротивляется, когда в нем складывается путь. В ином случае, к примеру, фигурирующие в тексте метафоры вспыхивают и гаснут, не становясь полновесной иллюстрацией и инструментом. Поэтичность, полезная для текста и его смысла, растворяется в визуальном шуме.
Философослоп хорошо держится на уровне словаря и проваливается на уровне обязательств высказывания. Он умеет воспроизводить знаки философичности, но хуже справляется с самой работой смысла. Благодаря этому он похож на текст, который знает, как должна звучать мысль. Проблемой будет управление ее движением и ростом.
Теоретически это можно описать как разницу между закрытой циркуляцией знаков и включенностью в дискурс. То есть тут мы имеем вопрос разрыва между семиологией и семантикой: слоп семиологически избыточен и семантически беден.
Образность сама по себе не является признаком слопа. Его признак — это бесследность образа, отсутствие у него биографии в тексте. В сильном философском письме образ идет дальше вспышки. Он возвращается и служит инструментом различения. Когда метафора существует, чтобы только казаться глубиной, она оставляет демонстративно открытое поле для интерпретации. Слопу выгодно брать метафору для разового внушения, оставляя ни с чем. Он провоцирует безграничное толкование потому, что внутри него нечему замедлить семиозис.
Третья ось — это событие чтения.
Процесс чтения постепенно сводит все аспекты взаимодействия с написанным в одной точке. Философски состоятельный текст порождает эту точку — событие, переживаемое читателем. Оно влияет на способ понимания, с которым к тексту подошли, реконфигурируя его, и подталкивает сопоставлять, сомневаться, видеть проблемы.
Отсюда можно вывести тему риска. Это структурная черта чтения, при которой работа с философским текстом включает выдерживание непонимания как этапа дела. Через изнурение и утомление, через азарт преодолеть барьеры на линии интеллектуального взгляда происходит выход читателя к диалогу. Когда это случается, встречаются горизонты и меняются правила понимания, прежде сталкивавшегося с контринтуитивным. Трудный текст позволяет восполнить пробелы, разобраться в причинах затемнений или поворотов. Пустой текст, напротив, оставляет лишь впечатление о напряжении. Не всякая темнота есть глубина.
Слоп избегает риска. Читатель найдет подтверждение того, что и так приблизительно знал или чувствовал, — это следствие дрейфа на поверхности культуры. Для антуража поверх предсказуемого содержания появятся солидный синтаксис и орнамент из внушительных слов. Слоп технически подсветит данность, создавая тот же витринный эффект из второй оси, однако избежит процесса погружения, вводя состояние без развертывания пути к нему.
Философия несет в себе ходы, по которым можно воссоздать темп и течение мысли. По мере чтения мы узнаем то, как мыслит автор. Нередко эта воспроизводимая логика является главным достоянием текста. Слоп сосредотачивается на состоянии в момент чтения и не идет дальше.
Ярлык философослоп удобен. Он недвусмысленный, простой в использовании. Им легко клеймить что угодно. Велик соблазн довольствоваться итогами собственных запросов в приватном общении, видя соотношение своих слов и ответа на них, а в публичном пространстве из прихоти прибегать к понятному и разрешенному презрительному ярлыку. После его озвучивания время тратить не нужно, это признак глупости.
Подозрительность, в результате, опасно сближается с ленью, позволяя все трудное объявлять пустым и воплощая тривиальный отказ от чтения. Это ошибка симметрии. Слоп умеет внешне подделывать, редко справляясь с фундаментальными задачами: с выдерживанием длительной пульсации мысли, с выстраиванием мостов между разными областями и с воплощением творческого риска.
Три оси, согласно моей задумке, должны помочь сориентироваться в реальных амбициях текста даже при беглом знакомстве. Они направлены на различение многозначности и сумбурного смысла, трудности и пустоты. Если Вам захочется пойти дальше, стоит обратиться к тем, кто незаметно сопровождал этот очерк с самого начала: к Шлейермахеру с его грамматическим и психологическим пониманием, к Гадамеру с историчностью горизонта и событием понимания, к Рикеру с напряжением между объяснением и интерпретацией, к Эко с открытостью произведения, не отменяющей его границ, и к Хабермасу, напоминающему, что всякое высказывание несет ответственность. Такой взгляд помогает сохранить за мыслью право быть художественной, метафоричной, даже нарочито напряженной, при этом — оставаться философией.
