Движуха как метод — жизнь без готовых конспектов
Наталья Шендрик, преподаватель «Коммуникационного дизайна и брендинга» в Школе дизайна НИУ ВШЭ, художник, графический дизайнер, в прошлом арт-директор фестиваля «Золотая Маска» и автор фирменного стиля «Гоголь-центра», рассказывает, как она не стала клоуном, почему движуха в образовании это главное, про визуальную культуру в городской среде, про ДНК театра и способны ли мы еще воспринимать айдентику — в интервью Марине Андрейкиной.
Девочка, которая не захотела в Строгановку…
Марина Андрейкина: Я обратила внимание, что у тебя неклассическое художественное образование. Так вышло или это сознательный выбор? Наталья Шендрик: Я училась в Строгановке (на подготовительных курсах — Прим. ред.) и готовилась поступать туда же. Мы готовились, готовились, и как-то это было довольно нудно. А потом я увидела публикацию в журнале, где было написано про Школу (Высшая академическая школа графического дизайна — ВАШГД— Прим. ред.). И я такая: «Вот! Хочу сюда!». В публикации не было ни контактов, ничего. Моя мама мне очень помогала, мы позвонили в редакцию журнала. Нам дали телефон директора. Звоним, он говорит: «У нас уже набор завершился!». Мама такая: «Ах так? А моя дочка в Строгановку поступила!». Я ему перезваниваю — а нам в редакции сказали, что директора зовут Сергей — и говорю: «Сергей, здравствуйте, вот вам звонила сейчас моя мама, она вам неправду сказала, в общем, я всё равно очень хочу к вам, как я могу это сделать?». Он говорит: «Ну, приходите…» и даёт ещё номер, по которому нужно звонить. Потом я познакомилась с этим Сергеем, это был директор ВАШГД Сергей Иванович Серов, у него была большая белая борода. Это было прекрасное учебное заведение. Очень маленькое, но удивительное. Людей, которые оттуда выпустились, было очень немного, но мы практически все друг друга знаем, друг за другом следим и даже с некоторыми общаемся. ВШГД — это абсолютный пароль!
Туда, где учат практикующие дизайнеры
М: Увидеть в газете, загореться и добиться — это очень специфический, но точно выбор! А чем ВШГД так привлекла? Н: Драйвом! Все большие вузы, они неповоротливые. Какая-то давняя программа, три компьютера, сидите, рисуете какие-то головы, вот это вот всё. Так был в 2000-м, по крайней мере. А тут были дизайнеры, все практикующие, люди из профессии, не преподаватели. Настрой типа: надо воспитать детей — сейчас воспитаем. На тот момент такого образования не было вообще. В принципе, Школа дизайна НИУ ВШЭ сейчас это даёт, и здесь довольно много преподает нас, ВШГДевцев. Когда я поступила, сразу случилось Биеннале дизайна — «Международное биеннале графического дизайна Золотая пчела». С первого сентября вместо того, чтобы сидеть и программы учить, мы ходили, плакаты развешивали, людей принимали, то есть сразу по уши оказались в гуще событий. Это была, конечно, фантастика. Все остальные места учёбы тоже, конечно, довольно странные, но всё это по большому интересу и любви. Например, была Школа коммуникаций «Вордшоп», это рекламное образование. Я пошла работать в бренд-бутик «Золото», там работали Игорь Гурович, Эрик Белоусов, Аня Наумова, Наташа Агапова, Рия Таволга (она у нас в Вышке в Питере преподает и она, кстати, из ВАШГДевцев) В тот момент был первый набор «Вордшоп», мне предложили от работы пойти перенимать знания у коллег. После этого они стали Академией коммуникаций Wordshop, уважаемым большим заведением, которое существует до сегодняшнего момента и учит разным профессиям рекламы. А тогда был первый курс, где преподавал Леонид Фейгин и Светлана Майбродская. Они придумывали программу с нуля. Я, наверное, такое вот люблю. Они звали к нам преподавать разных удивительных людей, предметы, которых не было в моем вузе, например философию. Курс назывался «Герой нашего времени». Весь годовой курс, по идее Фейгина, мы придумывали Героя нашего времени.
Зачем Школа театрального лидера художнику и пара слов о ценности нетворкинга
Я потом у Лёни еще училась. Мне он дико нравится как человек, как преподаватель, как старший товарищ. У него был курс, он называет его «Сторителлинг». Мы просто встречались раз в неделю, на Винзаводе, в маленькой комнате. И разговаривали. У нас был такой разговорный клуб. Очень кайфово. Потом было ещё современное искусство в мастерских в ММСИ. Потом была Школа театрального лидера (ШТЛ) — я единственный дизайнер, который имеет диплом управления государственными бюджетными учреждениями культуры. Тогда только начался Гоголь-центр. Два первых выпуска (ШТЛ — Прим. ред.) я следила за этим процессом, у меня были там знакомые, было дико интересно. И тут — третий набор. И мы такие: а пойдем! Лена Ковальская, руководитель ШТЛ, вызвала меня на разговор: «Ты уверена, что тебе это нужно?». Я говорю: «Да». «Ты будешь ходить?». Я говорю: «Да!». «У нас нельзя пропускать занятия». «Есть!». И я вообще ничего не пропускала. Это тоже было кайфово. Хотя был уже финал, последний год, когда существовала Школа театрального лидера, но мы там познакомились с кучей людей, потом с ними общались и работали, и это какая-то невероятная ценность и кладезь контактов и дружб.
Движуха как главная ценность образования
М: Какая самая главная ценность образования? Н: Движуха! Движуха, энергия, вдохновение на что-то новое, мне кажется. Если говорить про первое образование, то это очень сильное переключение после школы — вообще всё другое, два разных мира, профессия какая-то. А если в long life learning, то это новый взгляд на вещи и новые знакомства, конечно.
«Как я начала преподавать в Школе дизайна…»
М: А как ты сама начала преподавать? Н: Я преподаю в Школе дизайна 12-й год. Это было довольно смешно. Мы зарелизили Гоголь-центр, и мой мастер в ВАШГД Борис Владимирович Трофимов позвал меня в гости к своему курсу — рассказать студентам про то, как мы это делали. А я страшно боялась людей, публики! Ужасно! Чудовищно! Я говорю: «Борис Владимирович, когда вы хотите, чтобы я к вам пришла?». Он говорит: «Ну, вот по средам мы занимаемся. Вот 20 февраля, хорошая дата». А 20 февраля у меня день рождения! Мне исполнялось 30 лет. Я думаю: «Ну, это вызов! такой день рождения я точно запомню». Я так волновалась, что неделю не могла вообще ни о чём думать. Я ходила в Сокольники, жила там недалеко, ходила вокруг пруда кругами и придумывала, что я буду говорить. Мне было страшно, невероятно. А потом я придумала, что позову моего товарища, режиссера, с которым мы вместе в тот момент работали Александра Сазонова. То есть я придумала перформанс, как всё это будет — что я не буду лектором, сначала Саше вопросики, он что-то расскажет, как со стороны режиссёра, я расскажу, как с моей стороны, потом мы замутим какой-то мастер-класс. В общем, я от ужаса что-то придумала. Потом я пережила этот ужас. И мне понравилось. И потом на одной профессиональной тусовке я громко сказала: «Вот тут сходила попреподавать, и вообще это было неплохо!» И буквально через недели две мне звонит мой товарищ и говорит: «Тут вот Арсений Мещеряков ищет кого-то». Я говорю: «О! Давай!». И буквально через недели две мне пишет Протей Темен: «Арсений Мещеряков ищет новых преподавателей». Я сразу ответила! Мне очень нравилась Вышка. Я всем абсолютно искренне говорила, что, если кто-то спрашивает, куда пойти учиться, то идите туда, там такая Школа открылась — бомба! Вообще не думайте! Там такие люди преподают, там, вообще все! Даже не думайте, куда идти. Мы встречаемся с Арсением, поговорили и вот так со второго года я и преподаю в Школе дизайна.
«Я не повторяю свои лекции»
М: Предмет за эти годы поменялся? Или ты как читала «Коммуникационный дизайн», так и читаешь его? Н: Последние два года «Медиа и дизайн» ещё. У меня были за это время первый, второй, третий курс, магистратура, выпускные. Программа всё время разная, студенты всё время разные. Короче, мне не скучно. У меня такая проблема — я не повторяю свои лекции. Мне приходится каждый раз готовиться. Я не могу читать по своим даже прошлогодним конспектам. Открываю, а там нет тепла. Каждый раз собираю заново. Очень тяжело. Лучше бы у меня были заготовки.
«…люди — самое прекрасное, самое непредсказуемое, что у нас есть!»
М: Есть ощущение, что студенты поменялись за это время? Контакт с ними так же устанавливается? Или если ты на драйве, то и они к тебе подключаются? Н: Ну, в общем, да. Зависит не от поколения, а от группы, её включённости. Потому что некоторые группы больше складываются, некоторые меньше. Каждый курс и каждая группа абсолютно разные. Это всё время люди — самое прекрасное, самое непредсказуемое, что у нас есть. Нельзя сказать, что раньше все были такие, а теперь все такие. Чуть-чуть есть, безусловно, отличия. Какой-то вайб ощущается. Но как-то заклеймить кого-то мне бы не хотелось.
Стать клоуном — реализация детской мечты
М: Ты с детства хотела быть дизайнером или художником? Какая у тебя была детская мечта? Н: Биография у меня скучная — я с детства художник. В детстве еще мечтала быть клоуном. Кстати, недавно я ходила на курсы клоунады. Это было интересно и я верю, что все пригодится каким-то образом. Там были очень интересные задания. Когда начался нос красный, мне уже разонравилось, и я не пошла на вторую ступень. А вот первая ступень была дико интересной, потому что она про внимание к происходящему. Тебе не надо ничего выдумывать, тебе не надо никого смешить, ты просто смотришь и реагируешь. А люди ржут. Просто оттого, что ты обращаешь их внимание на то, что происходит. Вот это самый крутой урок был из всей этой истории. Я ещё училась сценарному мастерству, ещё училась на режиссёра…
Подойдет ли Comic sans для афиши стендапа?
М: Узнав, что в Школе дизайна есть курсы по стендапу, ты мне сказала, что записалась бы. Какой шрифт подходит больше всего для оформления стендап-афиши и почему это не comic sans? Н: Comic sans — это штамп. Избитый, изъеденный. Первое, к чему может обратиться сознание, когда ему говорят, типа, ну, должно быть смешно. Но шутка — это же не первое, что тебе в голову пришло! Тебе надо очень прилично поискать, чтобы это было и про тебя, и смешно. Самая хорошая шутка, это неожиданное, то, что ты не ждал. Хотя… Может быть, comic sans можно повернуть… Потому что вы не ожидали!.. Это тоже всё вопрос, обсуждение.
Избитый вопрос: можно ли выразиться в дизайне?
М: А в принципе дизайн — это про самовыражение или про решение чужих проблем? В дизайне можно самовыразиться? Н: Это прекрасный вопрос. Его всегда задают. Я не к тому, что это избитый вопрос. Это правда тот вопрос, который всех тревожит. Дизайн — это искусство? Этот вопрос всегда поднимается, всегда обсуждается, всегда вызывает спор, а то и ожесточённый спор, но никто не находит на него финального ответа. Мне кажется, что это отчасти и то, и то. Дизайнер приходит в некий коллектив и начинает вместе с ним работать. Делает ли он ребрендинг или начинает работать как штатный сотрудник, у него безусловно есть своё видение, своя рука, свои умения. И у театра есть своё видение. Вот из этого симбиоза и получается какой-то продукт. Если бы был другой дизайнер, получился бы другой продукт. Если бы был другой театр, тоже получился бы другой продукт. Это нельзя назвать чистым самовыражением дизайнера, потому что самовыражение происходит в вакууме. Оно ни от чего не зависит. Здесь всё-таки зависит от многого. Вы с кем-то это обсуждаете, кто-то это принимает, кто-то это тестирует. Но как-то не в пустоту. То есть да, самовыражение, но и решение чужих проблем, потому что это нужно театру, людям, потому что это коммуникация. Всё-таки это всегда коммуникация, связывание неких информационных узлов. Поэтому это решение проблемы коммуникации, скажем так.
Современный городской дизайн в Москве — это круто?
М: У тебя бывает такое, что ты идёшь по улице, видишь какой-нибудь баннер, останавливаешься и думаешь: «Как же это круто!»? Н: Помню, это было довольно давно, как я ехала в троллейбусе и увидела рекламу городскую. Я вышла на остановке, подошла к этой рекламе и стояла просто разглядывала, а потом посмотрела, кто автор. Автор был Игорь Гурович. Это был один из плакатов для «Дома». Вот это ощущение я очень помню. Вот это вот — стой! Стой!!! Реально было такое, да.
М: А наоборот — когда-нибудь возникает желание «развидеть»? Н: На самом деле, у нас сейчас довольно высокая визуальная культура в городской среде. Откровенной ерунды я практически не вижу.
Кто в театре заказчик дизайна?
М: Давай про театр поговорим. У тебя огромный опыт взаимодействия с театрами по поводу их брендирования. Кто заказчик в театре? Директор или художественный руководитель? Н: Где-то мы общались с худруком, где-то мы общались с директором, где-то мы общались с творческой командой. Есть театры, которые подчинены коммерческой идее. Наверное, в этом случае, правильнее общаться с директором. Но худрук несёт некую ДНК театра, то есть то, о чём мы будем разговаривать с аудиторией: кто мы такие, как мы хотим, чтобы нас видели. Внутри театр ужасно сложный организм: куча народу, куча контента, прости Господи за выражение, спектакли, неспектакли, взаимоотношения — в общем, целый мир. И этот мир надо выразить в каких-то минимальных картинках. Как отжать это всё до визуальных знаков? Надо знать, что отжимать. Мне кажется, что всё это настроение формирует, скорее, худрук, это художественное видение характера театра.
Что может сделать для театра хороший логотип?
М: То есть, айдентика театра — это про ДНК, а не про заманивание большего количества людей в театр? Н: В театр же ходит достаточно определенный круг людей, так или иначе, не то чтобы очередь всё время стоит. Я не очень верю в то, что можно прямо заманить — увидел рекламу и так влюбился, что хочу-не могу. Наверное, у меня нет иллюзий, что айдентика настолько рабочий инструмент в этом случае. Но это рабочий инструмент в том плане, что я могу определить своих. Этот театр мне больше нравится, этот меньше. И даже не ходя — если я уже понимаю, что я к театру готов, я в театр хочу, то я что-то выбираю, и на этом уровне могу сказать, что этот мне ближе по картинке, этот мне не очень близок, этот мне интересен, там такой разговор, который мне понятен. Вот это можно проявить в полную силу.
Театры с идеальным визуальным стилем — это…
М: Можешь назвать три театра мира с идеальным, с твоей точки зрения, визуальным стилем? Н: Классический пример — The Public Theater в Нью-Йорке. Его оформляла Пола Шер. Это одна из самых известных дизайнеров в мире. Она его оформляла, по-моему, чуть ли не с юности и до сих пор оформляет, и все проекты его ведёт. Этими картинками забит Пинтерест, и все студенты учатся на этом буквально со второй недели — как им показывают, где Пинтерест, они сразу начинают это видеть. Эта история, наверное, камертон такой. Потом Volksbuhne в Берлине. И ещё люблю работы Евгения Максовича Добровинского, он оформлял театр «Эрмитаж» и не только.
И еще раз о том, что может айдентика
М: Бывает ли такое, что ты приходишь в театр как зритель и не можешь смотреть спектакль из-за того, что программка напечатана не тем шрифтом? Н: Я вот так отвечу: у тех спектаклей, на которые я прихожу, всегда хорошая программка! Потому что, если люди делают то, что мне нравится, они, как правило, внимательны ко всем проявлениям, в том числе к программке. Если кому-то нет до этого дела, то, скорее всего, и в спектакле что-то будет не то. И я на него не приду. Но я так всё выбираю! Я вино по этикетке выбираю! Книжку могу купить из-за того, что она хорошо свёрстана! Недавно было, взяла книгу: «Ой, так красиво!». Не знала ни автора, ничего. Купила. Прочитала. Гениально. Влюбилась. И таких авторов люблю и дальше, и читаю их. В общем, попадание 100%.
М: Как ты последовательна! Если айдентика, как ты говорила, это то, что содержит ДНК, то хорошая айдентика передаёт тебе ДНК, ты считываешь и берёшь то, что тебе нужно. Здорово, когда это так работает. Если бы тебе предложили разработать новый стиль для какого-то консервативного академического театра, условно, для Большого театра, взялась бы ты и с чего начала? Н: Здесь всё зависит от коммуникации с театром. Если это ребрендинг, значит, в театре что-то поменялось: художественная политика, или мы выходим на нового зрителя, мы меняем спектакли, мы решаем переехать в другое пространство, мы открываем какие-то новые сцены. Какая-то перемена. Движуха опять-таки. А если они просто: «Ну, а не сделать ли нам ребрендинг?». А коллектив не понимает, зачем это нужно. Такое почти никогда не получается, потому что не с чем сравнивать. Условно, можно красненьким покрасить, а можно синеньким покрасить. И все это превращается в какое-то болото, и, честно говоря, ни разу ничем хорошим не закончилось, чтобы без такого внутреннего запроса действительно сделать какой-то внятный ребрендинг.
Хороший мерч в театрах и музеях — в чем секрет?
М: А что ты скажешь по поводу театрального мерча? В лондонских, например, театрах это неплохой источник дохода. Там, что называется, хочется купить всё. Как сделать мерч российских театров «носибельным»? Н: В это надо вкладывать. Хочется купить, когда и ткань хорошая, и принт продуманный, и форма. Сейчас есть очень хорошие примеры мерча в музеях, например. Вот прям классные. Их реально хочется и покупать, и коллекционировать. Одной моей знакомой вчера специально привезли мерч из питерского Манежа. Она очень просила. Там сейчас выставка Бенуа идет, и они сделали «Азбуку» Бенуа, репринт. И сделали ещё адвент на Новый год, где в каждой буковке по конфетке. Это же классная штука! Какие-то игрушки производят, книжки красивые, какие-то специальные штуки. Но всё это стоит денег и сил на разработку! Музейный мерч стал частью музейного мира. А в театре это всё по остаточному принципу как-то. Но по остаточному принципу оно не работает. Для того, чтобы была классная штука, в неё надо и вложиться классно. Но уже есть какие-то симпатичные вещи — свечки, худи у некоторых театров.
Театральная афиша как результат сотрудничества с режиссером
М: А как тебе работалось с режиссёрами, когда ты делала театральные афиши? Н: Режиссеры, с которыми я работаю, как правило люди, с которыми мы на одной волне. И я очень сильно стараюсь, чтобы всё было на одной волне. Например, мы делали афишу с Никитой Кобелевым к спектаклю «Сказки Венского леса». Без ложной скромности, получилось хорошо. Она потом ездила по международным выставкам. Мы начали работать, когда ничего ещё не было, ни спектакля, ни декораций, ни костюмов, ничего. Мы с Никитой сидели, он мне замысел рассказывал. Долго и мучительно. Вариантов афиши у нас было штук 20, наверное. И всё ему не нравилось и не нравилось. Наверное, если бы мы не были друзьями, я бы завершила этот процесс раньше. Но поскольку я ему верю и нежно его люблю, то мы продолжали до того момента, пока не щёлкнет. Надо сказать, что в момент, когда щёлкнуло, и он был доволен, и я была очень довольна, потому что, пересматривая предыдущие варианты, я вижу, что последний, безусловно, самый лучший. Кстати, мы познакомились в Школе театрального лидера. Спасибо ей большое. Потом работали вместе. Я даже художником его спектакля была один раз.
И пара слов про ИИ
М: Невозможно обойти вопрос про нейросети. Что это с твоей точки зрения — спасение, приговор, гильотина для дизайнера? Н: Искусственный интеллект — это ещё один инструмент, которым мы пользуемся. Им можно хорошо пользоваться, можно плохо пользоваться. Когда плохо, получается ерунда. Когда хорошо, это классно. Есть примеры искусства, настоящего искусства, которые делаются в нейросетях. Есть примеры, когда ничего не понимающий человек делает какую-то фигню. Все эти инструменты в наше время становятся очень доступными. Нам доступна фотография, нам на самом деле доступен дизайн в виде Canva. То есть сейчас нет высокого барьера. Если я хочу в этом разобраться, я могу разобраться — за неделю во всём. И это создает иллюзию у непосвящённого, нечуткого человека, что это очень просто. На самом деле, это большая проблема, особенно для молодых ребят, потому что происходит большое обесценивание. Сейчас говорят: «А что это ты, иллюстратор, 10 тысяч за картинку хочешь?! Я в нейросеть пойду, и за 200 рублей мне сейчас там все сделают». И молодому человеку, может быть, нечего ответить на это. Ну, матёрый знает, конечно, ответ, знает коды. В общем, это инструмент. Кто умеет им классно пользоваться, тот супер молодец.
Нужны ли еще картинки этому миру?
М: И последний, провокационный вопрос. Мир сейчас совершенно очевидно перегружен картинками. Мы производим терабайты визуального шума. Не кажется ли тебе, что лучший дизайн сегодня — это отсутствие дизайна? Веришь ли ты, что новый логотип может спасти мир или бизнес? При таком обилии образов — способен человек заметить ещё одну новую картинку? Н: Но мы общаемся картинками, в том числе. Вряд ли без этого возможно. То есть это как если мы придём и не будем разговаривать. Это всё равно основной объект коммуникации. Всё равно мы смотрим, всё равно мы это воспринимаем. Каждый раз приходится как-то удивлять себя так или иначе. И это всё становится действительно сложнее, сложнее и сложнее.
Учиться на направлении «Коммуникационный дизайн и брендинг»
