Страсти Христовы в классическом и современном искусстве

Библейская история является одной из основ классического искусства, открывая для художника почти безграничное поле для размышления об устройстве мира и месте человека в нем. Понятно, что самая драматичная часть Нового завета, повествующая о страданиях Христа, его смерти на кресте и воскресении, — занимает особое место в ряду библейских сюжетов. Что интересно, так это попробовать разобраться в том, что именно художники и зрители стремятся найти здесь.

Классическая культура строилась на триаде Истина-Добро-Красота, искусство и религия естественным образом объединялись в поисках ответа на вопросы о смысле бытия, к которым со всей серьезностью подходила и философия. Однако в современном секулярном мире, который прошел процедуру «расколдовывания» и отказа от «опиума для народа», поддерживать эту связь намного сложнее. Современный художник редко обращается непосредственно к образу Христа напрямую, говоря о человеческом достоинстве, смирении или милосердии.

Художник скорее выберет путь иносказания, отсылая к отдельным элементам иконографии, связанной с библейской историей.

Юродивый-сталкер в отчаянии говорит жене о том, как снова и снова показывает людям дорогу в Зону, где они могут найти счастье и спасение, но это бесполезно, потому что они не верят ни во что! А Горчаков, столько лет не находивший себе места и наконец во что-то поверивший, берет на себя исполнение ритуала: пронести горящую свечку от одного края купальни до другого. И несколько раз неловко озирается, не смотрит ли кто за ним. Ему, как и зрителю, нужно время, чтобы поверить.

Работать с библейскими сюжетами как таковыми — непростая задача.

В поле современного искусства-после-философии, художнику необходимо, с одной стороны, проявлять тактичность и деликатность, говоря о священном, а с другой, сохранять интеллектуальную дистанцию по отношению к тому, что вообще-то является предметом веры, то есть, некритической убежденности. Этот хрупкий баланс удается сохранить немногим авторам.

Впрочем, в случае Билла Виолы, одного из немногих мастеров, которого высоко ценят и верующие и арт-критики, дело не только в благородной форме, которую он придает своим видеоработам (приближая их по стилю к классической живописи), важно еще и особое состояние спокойной созерцательности, которое они сообщают зрителю.

Рассказ о Страстях, безусловно, является самой напряженной и тяжелой частью новозаветной истории. Мы видим, как Христа предают ученики, солдаты берут его под стражу, мучают, оскорбляют, пытаются сломить. Однако он остается непоколебим, он жертвует собой во имя тех, кто нуждается в спасении. Он превозмогает все и попирает саму смерть.

Этот сюжет в равной степени полон боли и величия. А потому и визуальный язык, который использует художник, должен отражать эту глубину.

Цикл Страстей начинается со входа Господня в Иерусалим и заканчивается Воскресением:

И вот, сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нём … обратив речь к женщинам, сказал: не бойтесь, ибо знаю, что вы ищете Иисуса распятого; Его нет здесь — Он воскрес, как сказал.

(Мф. 28:2-6)

Как в Средние века, так и в классическую эпоху рассказ о последних днях жизни Христа и его возвращении представлял собой единое целое. И хотя верующий чаще видел пугающие образы мук на створках алтаря или на покрытых фресками стенах храма, он знал, что за Страстной седмицей следует Пасха, как за зимой наступает весна.

Однако художники ХХ-го века склонны видеть только первую часть этого сюжета. Для того, кто прошел Первую мировую войну, как Отто Дикс, как будто всегда раскрыта только первая из створок алтаря.

В 1932-м году Дикс пишет картину «Война», используя форму средневекового алтаря, чтобы напомнить о грохоте орудий и разрывающем легкие газе — накануне новой войны.

«На нижней части картины спокойно. Жизни солдат больше ничего не угрожает. Что мертво, то уже не убить. Их веки закрыты, они погружены в глубокий вечный сон. Крепкая грудь неподвижна, а сердце никогда не забьется вновь. Храбрые воины прижались бок о бок, навеки им суждено теперь лежать в братской могиле.

На правой части полотна все завершилось так, как и должно было. Тела навсегда останутся лежать на  пустом поле — без прошлого и без будущего. Солдат несет раненого товарища, мужественно превозмогая усталость. С той минуты для него есть только сегодня. И это сегодня — вечность» [1].

Художники порой пишут образ Христа в максимально экспрессивной манере, так, словно истерзан не только Сын Человеческий, но и сама поверхность бумаги, холста, тела художника, душа зрителя, который не в силах отвернуться и забыть.

Боль и вина становятся непереносимы, страдания человека уже не отделить от гибели целого мира.

Именно человеческое, личностное начало в образе Христа становится наиболее важным для художников.